Холод [litres] - Элизабет Бир

– Устали, – сказал Бенедик, словно прочитав мысли Гэвина. – Мы устали. Такова природа войны.

– Война только началась, – сказала Челси.

– Дитя, эта война такая же древняя, как и я сам. Сейчас ты видишь просто один ее эпизод, – сказал Тристен. Голос его звучал не презрительно, а утомленно. – Скоро ты устанешь тоже.

– Приготовьтесь к столкновению, – сказал Гэвин. – Повторить этот трюк я не смогу.

Он раскрыл крылья, отпуская людей лететь по их траекториям. Челси, Бенедик и Мэллори включили двигатели, двигаясь по бокам от него по дуге, а Тристен сжался в комок – не двигаясь и не говоря ни слова, он летел прямо по курсу, который выбрал Гэвин.

Снова приготовившись к расходу энергии, Гэвин открыл и сфокусировал глаза.

♦ ♦ ♦

Яростный свет, исходивший из глаз василиска, пробил разрушающуюся клетку с левиафаном, врезался в пятнистую шкуру зверя и оставил облако из пыли и испарившегося камня остывать в пустом дыхании Врага. Тристен упал сквозь облако; резкое шипение огладило его броню, и эта грубость передалась ему в виде покалывающего скрежета. Он подавил в себе желание закрыть лицо рукой: броня вполне могла защитить его, но животные инстинкты этого не знали. Он вытянул руки перед собой; в левом кулаке была зажата рукоять меча, а правая ладонь придерживала навершие. Тристен превратил себя в клинок, в живое копье, в массу, движущуюся позади бесконечно малого острия.

Вокруг него вспыхивали и сверкали колонии, его союзники и родные рисковали собой, чтобы отвлечь от него внимание. Тристен позволил себе следить за ними лишь краем глаза. Он знал, куда он целится, знал, что должен попасть точно в цель. Слева от него что-то раскололось на части и завертелось. Он боялся, что это броня; еще больше он боялся того, что это тело.

Бросать взгляд вбок он не стал.

Тысяча метров. Семьсот пятьдесят. Пятьсот. Подтвердив выбор траектории, Тристен включил двигатель.

♦ ♦ ♦

Бенедик никогда не предполагал, что однажды ему придется защищать ангела. Но произошло именно это: он сражался бок о бок с Самаэлем – как авангард Самаэля! – хотя последний был гораздо более приспособлен для подобного конфликта, чем сам Бенедик. Но ангелу нужно было еще немного побыть в безопасности, и поэтому он сжался в комок внутри Мэллори, а Бенедик защищал два разума, оказавшихся в одном теле. Пробираясь сквозь кружащиеся облака из пыли и нанотека, Бенедик без каких-либо сложностей погрузился в ритм и ярость боя. «Это мое счастье и позор, – подумал он. – Я всегда могу найти успокоение и обрести ясность ума, когда все рушится».

– Вижу его! – резко сказал Гэвин – как для ушей Бенедика, так и для слуха Самаэля. Не теряя концентрации, Бенедик повернулся и парировал внезапную атаку ненасытной колонии с помощью части своего симбионта. Колония набросилась на него, но Бенедик, хотя и попал в окружение, усилился, а вскоре Челси пришла ему на помощь. Ее колония – бесформенная уничтожающая сущность – возникла среди яростных невидимых стычек, которые шли повсюду.

Чуть дальше, в окруженных светлой аурой текстурах туманности блеснул завиток энергии. Судя по вкусу энергетической сигнатуры, это был обломок ангела, и он летел к ним. Он старался держаться подальше от линии фронта, где Нова вела бой с чужими колониями – об этом свидетельствовали искры и ослепительные шрамы. Бенедик понял, что существо не смеет коснуться ангела, который может передать ему прямой приказ Капитана.

Но оно могло вступить в бой с ними – или, по крайней мере, именно такую мысль ему кто-то внушил.

– Азрафил, – сказал Мэллори.

И когда ангел сократил расстояние, броня некроманта начала извергать из себя Самаэля в виде мощных лучей яростного света.

♦ ♦ ♦

Гэвин бросился в бой; он связал себя с колонией Самаэля и усилил потрепанного ангела настолько, насколько посмел. Я с тобой, ангел. Бери все, что хочешь. Пробивайся.

Согласие Самаэля потекло обратно по установленной связи. Внутри Самаэля вспыхнула решимость – и гнев, когда Азрафил заметил его и начал отступать. Ты отверг своего Капитана, конструкт?

Когда Азрафилу бросили вызов, он начал отступать еще быстрее. На миг Гэвину стало его жаль – разве не каждый предпочел бы свободу выбора? Но затем что-то поднялось в нем – давно скрытая подпрограмма предательства, и он прыгнул вперед, внутрь Самаэля, начал продвигаться сквозь него, несмотря на то, что враждебные колонии рвали его края и обгрызали его крылья вплоть до электронного костного мозга.

Гэвин не чувствовал боли, но понимал и отчасти помнил, как люди испытывают боль. У него возникло странное ощущение, и рефлекторно он захотел отстраниться, защитить себя. Но вместо этого он превратил себя в наконечник стрелы, древком которой стал Самаэль.

– Он порвет нас на части, – сказал Гэвин и в ответ услышал лишь издевательский смех Самаэля. Он почувствовал, что внутри него что-то тикает, шкварчит, словно прикосновение колонии Самаэля в условиях войны активировало какую-то долго молчавшую программу, и теперь они объединились – стали партнерами – так, как Гэвин не мог и предположить.

– Значит, он получит по заслугам, – ответил ангел.

Гэвин почувствовал, как ярко вспыхнули воспоминания, которые лежали в архиве Самаэля. Какой-то план, давно хранившийся в тайне, прожег их объединенную личность.

Вместе они собрались с силами и погрузились в сферу, которую контролировал Азрафил. Азрафил бежал, но не мог отступать слишком быстро. Они прожгли его, пробили его обереги и… взорвались.

Азрафил закричал, когда в его ядро загрузился вирус.

♦ ♦ ♦

Сердце левиафана было горячим сгустком кипящего жара, от которого броня Тристена защищала лишь частично. Но этот жар не только причинял боль Тристену, но и помогал, потому что Тристен дал своим ботинкам приклеиться к камню, и это дало ему возможность рубить ядро левиафана, словно топором. Куски камня, от которых исходил голубой свет, полетели из отверстия, которое прорубил Тристен, развалились на части, превратились в завитки распыленного вещества. Сражающиеся колонии захватывали и поглощали их.

Через те же самые подошвы ботинок до Тристена донесся вопль левиафана – и какого-то смертельно опасного и чужеродного осколка, засевшего в теле зверя. Он ощущал присутствие Арианрод, чувствовал, как левиафан окружил и включил ее в себя. И, более того, Тристен почувствовал, как она задвигалась и поднялась на поверхность: ее бросили в атаку. Инопланетный яд, переполнявший ее, коснулся – хотя и в измененном виде – и крови Тристена.

Тристен снова поднял меч, и камень перед ним раскололся, закружился, улетая прочь, превращаясь в каскады осколков, отскакивая от щитка на его шлеме